gospozha kristyusha🩷

В конце октября, когда первый мокрый снег уже лег на голые ветки берез за окном, я получил в наследство от двоюродной бабушки старый дом в вымершей деревне под Суздалем. Местные обходили его стороной: говорили, что последние десять лет жизни бабка почти не выходила во двор и разговаривала сама с собой на два голоса. Дом встретил меня запахом сырой земли, гнили и сухих трав, пучками свисавших с потолочных балок. Электричества не было. Я зажег старую керосиновую лампу, найденную на веранде, и ее тусклый оранжевый свет выхватил из полумрака тяжелую мебель, накрытую пожелтевшими простынями. На стене тикали остановившиеся много лет назад часы с кукушкой — их гиря медленно опускалась к полу, хотя пружина давно должна была распуститься. Первую ночь я спал плохо. Сквозь вой ветра в старой печной трубе мне постоянно слышался шепот. Он доносился не со стороны окна или скрипящих половиц, а откуда-то изнутри, прямо из-под моей подушки. Голос был сухим, как шелест пергамента, и он звал меня по имени, которое знала только бабушка. «Сережа… иди сюда… посмотри, какая интересная вещь». Я сжимал веки до боли в глазных яблоках, затыкал уши ватой из аптечки, но шепот звучал прямо в барабанных перепонках. На вторую ночь звук изменился. Теперь это был скрежет. Тонкий, методичный, похожий на звук металла по стеклу. Он шел из подпола — низкого, обложенного прогнившим кирпичом пространства под кухней. Крышка люка стояла у стены. Бабушка всегда держала ее запертой на массивный амбарный замок, ключ от которого висел у нее на шее. Сейчас замок валялся на полу, разломанный пополам, словно его перекусили гигантскими кусачками. Я сидел на кровати, обхватив колени, и слушал этот скрежет. Час. Два. Когда луна вышла из-за туч и бросила через пыльное окно мертвенно-бледный луч на пол, звук прекратился. Наступила абсолютная, давящая тишина, в которой я слышал лишь стук собственного сердца. А потом крышка люка начала медленно подниматься. Сама по себе. Без чьей-либо помощи. Деревянные доски поскрипывали, петли ржаво взвизгнули, и в проеме показалась густая, осязаемая темнота, пахнущая столетней плесенью. Из этой темноты потекла лестница. Старая, приставная, деревянная. Она вытягивалась из черного провала, удлиняясь, пока ее верхние ступени не коснулись кухонного пола. — Сережа, — позвал тот самый сухой голос, но теперь он звучал совсем рядом, за моей спиной. — Ты же приехал забрать альбомы? Они внизу. Им там одиноко. Я обернулся. Никого. Только моя собственная дрожащая тень на стене, искаженная светом лампы. Но лампа вдруг погасла, фитиль тихо пшикнул, оставив после себя сизую струйку дыма. Комната погрузилась в кромешный мрак. В этом мраке раздались шаги. Тяжелые, шаркающие, они шли не по лестнице снизу. Они спускались сверху, с чердака, прямо над моей головой. Потолок затрещал под невидимой тяжестью. Пыль посыпалась мне на лицо. Шаги замерли точно надо мной. И тогда кто-то начал царапать потолок прямо над моим одеялом. Сначала ногтями — царап-царап. Потом дерево хрустнуло, и сквозь щель между досок просыпалась сухая земля. В дыру просунулась бледная, узловатая рука с длинными грязными ногтями. Она слепо пошарила в воздухе, наткнулась на мою ногу поверх одеяла и крепко, до хруста костей, сжала лодыжку ледяными пальцами. — Нашел, — прошептали мне прямо в ухо, обдав затылок могильным холодом. ⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯ Утром участковый нашел входную дверь открытой настежь. Керосиновая лампа горела на столе, выжрав весь запас топлива. Люстра в главной комнате оказалась сорвана с потолка и привязана за провод к ножке тяжелого дубового стола. На ней, раскачиваясь на собственном ремне, висел городской наследник. Его глаза были широко открыты, а на лице застыл такой ужас, что даже бывалые оперативники старались не смотреть в сторону трупа.

В конце октября, когда первый мокрый снег уже лег на голые ветки берез за окном, я получил в наследство от двоюродной бабушки старый дом в вымершей деревне под Суздалем. Местные обходили его стороной: говорили, что последние десять лет жизни бабка почти не выходила во двор и разговаривала сама с собой на два голоса. Дом встретил меня запахом сырой земли, гнили и сухих трав, пучками свисавших с потолочных балок. Электричества не было. Я зажег старую керосиновую лампу, найденную на веранде, и ее тусклый оранжевый свет выхватил из полумрака тяжелую мебель, накрытую пожелтевшими простынями. На стене тикали остановившиеся много лет назад часы с кукушкой — их гиря медленно опускалась к полу, хотя пружина давно должна была распуститься. Первую ночь я спал плохо. Сквозь вой ветра в старой печной трубе мне постоянно слышался шепот. Он доносился не со стороны окна или скрипящих половиц, а откуда-то изнутри, прямо из-под моей подушки. Голос был сухим, как шелест пергамента, и он звал меня по имени, которое знала только бабушка. «Сережа… иди сюда… посмотри, какая интересная вещь». Я сжимал веки до боли в глазных яблоках, затыкал уши ватой из аптечки, но шепот звучал прямо в барабанных перепонках. На вторую ночь звук изменился. Теперь это был скрежет. Тонкий, методичный, похожий на звук металла по стеклу. Он шел из подпола — низкого, обложенного прогнившим кирпичом пространства под кухней. Крышка люка стояла у стены. Бабушка всегда держала ее запертой на массивный амбарный замок, ключ от которого висел у нее на шее. Сейчас замок валялся на полу, разломанный пополам, словно его перекусили гигантскими кусачками. Я сидел на кровати, обхватив колени, и слушал этот скрежет. Час. Два. Когда луна вышла из-за туч и бросила через пыльное окно мертвенно-бледный луч на пол, звук прекратился. Наступила абсолютная, давящая тишина, в которой я слышал лишь стук собственного сердца. А потом крышка люка начала медленно подниматься. Сама по себе. Без чьей-либо помощи. Деревянные доски поскрипывали, петли ржаво взвизгнули, и в проеме показалась густая, осязаемая темнота, пахнущая столетней плесенью. Из этой темноты потекла лестница. Старая, приставная, деревянная. Она вытягивалась из черного провала, удлиняясь, пока ее верхние ступени не коснулись кухонного пола. — Сережа, — позвал тот самый сухой голос, но теперь он звучал совсем рядом, за моей спиной. — Ты же приехал забрать альбомы? Они внизу. Им там одиноко. Я обернулся. Никого. Только моя собственная дрожащая тень на стене, искаженная светом лампы. Но лампа вдруг погасла, фитиль тихо пшикнул, оставив после себя сизую струйку дыма. Комната погрузилась в кромешный мрак. В этом мраке раздались шаги. Тяжелые, шаркающие, они шли не по лестнице снизу. Они спускались сверху, с чердака, прямо над моей головой. Потолок затрещал под невидимой тяжестью. Пыль посыпалась мне на лицо. Шаги замерли точно надо мной. И тогда кто-то начал царапать потолок прямо над моим одеялом. Сначала ногтями — царап-царап. Потом дерево хрустнуло, и сквозь щель между досок просыпалась сухая земля. В дыру просунулась бледная, узловатая рука с длинными грязными ногтями. Она слепо пошарила в воздухе, наткнулась на мою ногу поверх одеяла и крепко, до хруста костей, сжала лодыжку ледяными пальцами. — Нашел, — прошептали мне прямо в ухо, обдав затылок могильным холодом. ⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯ Утром участковый нашел входную дверь открытой настежь. Керосиновая лампа горела на столе, выжрав весь запас топлива. Люстра в главной комнате оказалась сорвана с потолка и привязана за провод к ножке тяжелого дубового стола. На ней, раскачиваясь на собственном ремне, висел городской наследник. Его глаза были широко открыты, а на лице застыл такой ужас, что даже бывалые оперативники старались не смотреть в сторону

В конце октября, когда первый мокрый снег уже лег на голые ветки берез за окном, я получил в наследство от двоюродной бабушки старый дом в вымершей деревне под Суздалем. Местные обходили его стороной: говорили, что последние десять лет жизни бабка почти не выходила во двор и разговаривала сама с собой на два голоса. Дом встретил меня запахом сырой земли, гнили и сухих трав, пучками свисавших с потолочных балок. Электричества не было. Я зажег старую керосиновую лампу, найденную на веранде, и ее тусклый оранжевый свет выхватил из полумрака тяжелую мебель, накрытую пожелтевшими простынями. На стене тикали остановившиеся много лет назад часы с кукушкой — их гиря медленно опускалась к полу, хотя пружина давно должна была распуститься. Первую ночь я спал плохо. Сквозь вой ветра в старой печной трубе мне постоянно слышался шепот. Он доносился не со стороны окна или скрипящих половиц, а откуда-то изнутри, прямо из-под моей подушки. Голос был сухим, как шелест пергамента, и он звал меня по имени, которое знала только бабушка. «Сережа… иди сюда… посмотри, какая интересная вещь». Я сжимал веки до боли в глазных яблоках, затыкал уши ватой из аптечки, но шепот звучал прямо в барабанных перепонках. На вторую ночь звук изменился. Теперь это был скрежет. Тонкий, методичный, похожий на звук металла по стеклу. Он шел из подпола — низкого, обложенного прогнившим кирпичом пространства под кухней. Крышка люка стояла у стены. Бабушка всегда держала ее запертой на массивный амбарный замок, ключ от которого висел у нее на шее. Сейчас замок валялся на полу, разломанный пополам, словно его перекусили гигантскими кусачками. Я сидел на кровати, обхватив колени, и слушал этот скрежет. Час. Два. Когда луна вышла из-за туч и бросила через пыльное окно мертвенно-бледный луч на пол, звук прекратился. Наступила абсолютная, давящая тишина, в которой я слышал лишь стук собственного сердца. А потом крышка люка начала медленно подниматься. Сама по себе. Без чьей-либо помощи. Деревянные доски поскрипывали, петли ржаво взвизгнули, и в проеме показалась густая, осязаемая темнота, пахнущая столетней плесенью. Из этой темноты потекла лестница. Старая, приставная, деревянная. Она вытягивалась из черного провала, удлиняясь, пока ее верхние ступени не коснулись кухонного пола. — Сережа, — позвал тот самый сухой голос, но теперь он звучал совсем рядом, за моей спиной. — Ты же приехал забрать альбомы? Они внизу. Им там одиноко. Я обернулся. Никого. Только моя собственная дрожащая тень на стене, искаженная светом лампы. Но лампа вдруг погасла, фитиль тихо пшикнул, оставив после себя сизую струйку дыма. Комната погрузилась в кромешный мрак. В этом мраке раздались шаги. Тяжелые, шаркающие, они шли не по лестнице снизу. Они спускались сверху, с чердака, прямо над моей головой. Потолок затрещал под невидимой тяжестью. Пыль посыпалась мне на лицо. Шаги замерли точно надо мной. И тогда кто-то начал царапать потолок прямо над моим одеялом. Сначала ногтями — царап-царап. Потом дерево хрустнуло, и сквозь щель между досок просыпалась сухая земля. В дыру просунулась бледная, узловатая рука с длинными грязными ногтями. Она слепо пошарила в воздухе, наткнулась на мою ногу поверх одеяла и крепко, до хруста костей, сжала лодыжку ледяными пальцами. — Нашел, — прошептали мне прямо в ухо, обдав затылок могильным холодом. ⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯ Утром участковый нашел входную дверь открытой настежь. Керосиновая лампа горела на столе, выжрав весь запас топлива. Люстра в главной комнате оказалась сорвана с потолка и привязана за провод к ножке тяжелого дубового стола. На ней, раскачиваясь на собственном ремне, висел городской наследник. Его глаза были широко открыты, а на лице застыл такой ужас, что даже бывалые оперативники старались не смотреть в сторону трупа. ... Чтобы увидеть полный ответ, нажмите на кнопку ниже

Конечно

Ура

Заметил

КРАШ ЛИСТ СОНЕЧКА АНГЕЛОЧКИ ВЕПС ГОЛУБАЯ ФЕМЕЛИ МИНИОНФИКИ ЛАТВА САФАРОВКИННА ШТАТА ЛИМС КИРКА ТИМРАЛЕВКИННА(ЯО) ДОБРОТА АЙСБЕРГ ДЕРРИ ДУРКА ВИСКИННС АНГЕЛОЧКИ ЭМЭС КРИСТЮШКИННА ГОСПОЖА ЗВЕЗДЫ МАШУЛИК МАШУЛЬКИННА КОТЯТА МУСИЧ ДЕЛЬФИНЫ АШУРОВКИННС НИКИТОС ШУЛЬГИНКИ ШУЛЬГИННКИС ТЕМЫЧ БАБОЧКИ ТУЛЕНОВКИННС ДОБРОТА КОГО НЕТ ПИШИТЕ ДОБАВЛЮ КТО ЕСТЬ РАССЫЛ+РЕАКШЕН

Всем доброе утро Как спалось? Как у вас дела? Какие планы на сегодня?

Всем доброе утро Как спалось? Как у вас дела? Какие планы на сегодня?

Ок

В лс

А чего

Не меня кст наехали

Вот и офигела

Понятно

Понятнш

Я столько сюда не заходила

Не с чего офигевать