КОНКУРС|𝑴𝒂𝒅𝒔𝑨𝒅𝒆 𝒄𝒐𝒏𝒇𝒆𝒔𝒔𝒊𝒐𝒏 𖹭‌ ⁱʳˡ ˡᵒᵛᵉ

репост ; арт ; подписка

🔠ростите что контента нет, мне рисуют коммишки!! 🤩 сейчас ко мне едет ещё мерч,буду потихоньку постить его, надеюсь и арты скоро отрисуют. целую в нос.

🔠ы с Мадсом очень поздравляем тех у кого был выпускной сегодня !! 🎓 желаем вам счастья и успехов в новом этапе жизни школьникам желаем хорошо отдохнуть на каникулах и быть готовыми к новому учебному году 🤩

купила себе крупный значок с Мадсом

🔤стати, мне вчера в анонимные сообщения прислали вот такой вот прекрасный арт с Джоном!! выставить разрешили, я в восторге, очень мило 😘😘

ребята привет информация на счёт Хоумлендера кто то решил что у меня будет с ним сш и все дела.... это очень маловероятно, так как после опыта с Кейном (я устроила эмоциональные качели мью - будет сш, не будет сш, а потом вовсе не делала контент), я буду очень долго задумываться над сш. о Хоумлендере я узнала только в этом месяце, я просто хочу быть ошикацу для него, и то не факт!! возможно я не буду прям скупать мерч с ним, посмотрю ещё , будет ли он мне нравится в будущем или я потеряю интерес. на данный момент я не хочу делать контент ни с кем кроме как с Мадсом(юми для меня подразумевает то, что я буду постить контент с не_фо на постоянной основе). да, бывает такое то, что персонаж может нравится, просто так, без сш 👍 я могу в шутку называть его своим бф и тд, но так делают многие, не имея юми, и я тоже юми с Джоном скорее всего не хочу всех целую в нос

🔤🔤🔤 буду делать ногти с Мадсом, любимым!! ну и ещё слева какой-то неотесанный болван

Он наконец поднял на неё взгляд. И в этом взгляде было столько всего – злость, стыд, отчаяние и ещё что-то, что Аделаида научилась распознавать у заключённых лучше всего: страх быть непонятым. Не осуждённым, не наказанным – тюрьма уже сделала это за всех. А именно непонятым. Оставленным наедине со своей ложью, которую он так долго и так старательно выстраивал, чтобы не разочаровать отца. – Вы думаете, я не знаю, что он думает обо мне? – тихо сказал Макс. – Он сидит здесь пятнадцать лет. И всё это время я врал ему, что у меня всё хорошо. Что я учился, работал, что у меня есть девушка, что я не… – он запнулся, и Аделаида увидела, как его горло дёрнулось в судорожном глотке. – А теперь я здесь. В той же тюрьме. Какой в этом смысл? Все его надежды – просто мусор. – Не вам решать, что для него мусор, а что нет, – резко ответила Аделаида, и в её голосе впервые прозвучала сталь. – Вы отняли у него право выбора, когда соврали. А теперь отнимаете право простить. Потому что вам страшно. А вам, Макс, страшно не от того, что вы в тюрьме. Вам страшно, что он примет вас таким, какой вы есть. И вы не знаете, что с этим делать. Тишина, повисшая в лазарете, была такой плотной, что, казалось, её можно было резать скальпелем. Макс смотрел на неё так, будто видел впервые – не как на медсестру, не как на обслуживающий персонал, а как на человека, который только что разобрал его по косточкам и не нашёл в нём ничего, кроме правды. – Откуда вы… – начал он и замолчал. – У меня хорошая интуиция, – пожала плечами Аделаида, накладывая последний слой мази. – И я читаю людей. Это часть работы. – Это не работа, – возразил Макс. – Может быть, и не работа. – Она наконец убрала руки и сделала шаг назад, чтобы оценить результат. – Готово. Ссадина заживёт через три-четыре дня. Приходите перевязываться через два дня. Я буду вечером. Она уже повернулась, чтобы уйти, когда его голос – тихий, сломленный, почти жалкий – остановил её: – А если я не приду? – Придёте, – ответила Аделаида, не оборачиваясь. – Потому что вам больше не к кому пойти. И потому что я – единственная здесь, кто не требует от вас быть тем, кем вы не являетесь. Она вышла за дверь, оставив Макса одного на кушетке. Он смотрел в потолок, и впервые за много месяцев его лицо не было маской. Впервые он позволил себе просто чувствовать – не оценивать, не скрывать, не играть роль успешного сына или отчаявшегося преступника. Он просто сидел, и ему было больно. Не от ссадины. От того, что кто-то – двадцатилетняя девчонка в синей форме медсестры – увидела его настоящего. И не отвернулась. Через два дня он пришёл ровно в семь вечера. И принёс ей апельсин, стащив его, наверное, из чьей-то посылки. – Это не краденое, – сказал он с вымученной улыбкой, протягивая фрукт. – Просто… в благодарность. Аделаида взяла апельсин, покрутила в руках и спрятала в карман халата. – В следующий раз приносите два, – сказала она. – Один себе. Витамины нужны всем. И это было началом чего-то, что ни у одного из них не было названия.

«Тишина, которую не лечат бинтами» Лазарет в тюрьме строгого режима – это место, где время течёт иначе. Не медленнее и не быстрее, чем на воле, а как-то вязко, с ощутимым сопротивлением каждой секунды. Здесь пахнет хлоркой, старой краской и человеческой усталостью – тем особенным запахом, который не выветривается даже после самой тщательной уборки. Аделаида привыкла к этому запаху за два года работы. Она больше не вздрагивала, когда за дверью гремели ключи, и не вздрагивала, когда в лазарет приводили новых пациентов – с переломами, ссадинами, с тупой болью в глазах, которую не снимают даже самые сильные анальгетики. Макса привели утром, в час, когда обычно сменяются посты и никто не обращает внимания на мелкие формальности. Он сидел на кушетке, закатав рукав тюремной робы до локтя, и смотрел в стену. Смотрел так, как смотрят люди, которые пытаются не думать – не о прошлом, не о будущем, не о том, что их отец находится в этой же тюрьме этажом ниже, и что завтра, возможно, они столкнутся в коридоре, и тогда уже ничего не будет, как раньше. Ссадина на его скуле ещё не успела покрыться корочкой – свежая, влажная, с мелкими вкраплениями пыли, занесёнными в рану, когда его волокли по бетонному полу. Аделаида заметила это сразу, но не стала задавать вопросов. За два года она усвоила главное правило тюремной медицины: правда редко делает лечение эффективнее. Иногда ложь или молчание – лучший антисептик. – Я буду обрабатывать сейчас, – сказала она, подходя к столику с инструментами. – Может немного щипать. Не дёргайтесь. Макс не ответил. Он вообще, кажется, не собирался разговаривать – в его позе, в том, как он сжимал челюсть и как его пальцы, лежащие на колене, слегка подрагивали, читалось глухое, почти животное желание остаться одному. Но Аделаида не была бы собой, если бы позволила пациентам диктовать условия. – Вы знаете, – продолжала она, ватным тампоном промокая края раны, – ваш отец тоже сначала молчал. Две недели. А потом сломался, когда я принесла ему апельсин. Сказал, что апельсины напоминают ему о доме. Макс дёрнулся, будто её слова ударили больнее, чем перекись водорода. – Не надо говорить о нём, – голос его был хриплым – то ли от долгого молчания, то ли от того, что он сдерживал что-то, что рвалось наружу. – А о ком мне с вами говорить? – Аделаида пожала плечами, не прекращая обработку. Она работала быстро, но аккуратно – движения её пальцев были точными, почти хирургическими, без единого лишнего касания. – О погоде? За окном решётка и серое небо, сорок дней подряд одно и то же. О спорте? Вы не похожи на человека, который следит за футболом. Остаётся только семья. – У меня нет семьи, – отрезал Макс. – Вот это уже неправда, – спокойно заметила Аделаида, меняя тампон. – И вы это знаете лучше меня. Ваш отец здесь. Ваша мать шлёт вам передачи каждую неделю. Семья у вас есть. Другое дело, что вы не хотите её видеть.

репост в свой сшкн ( не стикером ) подписку на сшкн без дальнейшей отписки реф соны и реф не_фо

🔤не просто интересно, попробуйте угадать - сколько моему мужчине лет? 🌟🌟

это кто