Рест • Спичка!!

Подставлял горло, прогибался в спине, шептал в простыни что-то неразборчивое и никогда, ни разу не назвал его по имени. Только «Мори» и в последствии «босс». Эта дистанция сводила Мори с ума сильнее любой близости. Их встречи были редкими и всегда — по инициативе Мори. Дазай никогда не просил. Он позволял брать себя, использовать, оставлять на своем бледном теле синяки, которые заживали слишком быстро, — и уходил в рассвет, насвистывая что-то фальшиво-веселое, оставляя после себя запах марли. Мори ненавидел его за это умение уходить. За то, что Дазай всегда, при любых обстоятельствах, оставался неуловимым, скользким, как ртуть, — даже когда лежал под ним, распятый на шелковых простынях, с искусанными в кровь губами. И вот теперь он позвал сам. Впервые. Мори открыл глаза и посмотрел на часы. Одиннадцать двадцать. До полуночи сорок минут. Склад в порту — двадцать минут езды. Он поднялся с кресла, одернул рукава безупречного черного костюма и вызвал Чую Накахару. Голос в трубке был напряженным, невыспавшимся — Чуя всё ещё переживал предательство бывшего напарника тяжелее, чем хотел показывать. — Приготовь машину. Я еду один. Никакого сопровождения. Если через два часа я не выйду на связь — знаешь, что делать. — Босс, это плохая идея. Дазай — он же... — Я в курсе, Чуя-кун. Машину. Он отключился, не дослушав возражений. Накинул длинное черное пальто, поправил запонки, бросил последний взгляд в зеркало у двери. Из отражения на него смотрел тридцати восьмилетний мужчина с лицом человека, который видел слишком много и не раскаялся ни в чем. Глаза — холодные, умные, цвета спелой, сочной сливы. Под ними — тени усталости, которую он никому не показывал. Мори провел рукой по волосам, зачесывая назад непослушную прядь, и позволил себе тонкую, почти незаметную улыбку. Он знал, что это ловушка. Конечно, знал. Дазай не звонил два года. Но Мори всё равно ехал. Не потому, что купился на дешевый сексуальный шантаж. Не потому, что истосковался по телу, которое помнил до мельчайшего шрама. А потому, что где-то на дне этого сообщения, под слоями бравады и привычного кокетства, ему почудилась тень той самой обнаженной, детской растерянности, которую он видел на лице Дазая раньше. Что, если мальчишка сорвался? Что, если его новый, светлый мир дал трещину? Что, если ему снова нужна рука, которая когда-то направляла его во тьме? Мори не обманывал себя насчет собственных мотивов. Он не был спасителем. Он был коллекционером, который увидел шанс вернуть в коллекцию утерянный экспонат. И плевать, что ради этого придется снова погрузить руки в кровь — свою, его, чужую. Черный «Майбах» бесшумно катил по ночным улицам. За окном проплывали неоновые джунгли Иокогамы — отражения вывесок дрожали в лужах после недавнего дождя, прохожие жались к стенам домов, бездомный в подземном переходе играл на расстроенной скрипке что-то до боли знакомое. Мори опустил стекло, впуская в салон влажный ночной воздух, и закурил. Дым окутал его лицо, скрывая выражение, которое не должен был видеть никто. Навигатор бесстрастно объявил, что до пункта назначения осталось пять минут. Он приехал в одиннадцать пятьдесят. Заглушил двигатель, но фары оставил включенными — два желтых луча рассекли темноту заброшенного порта, выхватывая из мрака ржавые контейнеры, остовы кранов, горы какого-то хлама. Тот самый склад стоял на месте — покосившийся, с провалившейся крышей, заросший диким виноградом. В свете фар он казался декорацией к фильму ужасов. Мори вышел из машины. Тишина здесь стояла почти абсолютная — только далекий гул портовых кранов, плеск воды о бетонные сваи и пронзительный крик чаек. Пахло ржавчиной, солью и чем-то гнилостным. Он медленно, заложив руки в карманы пальто, прошел к тому месту, где когда-то, целую вечность назад, пустил кровь своему протеже. Пятен, конечно, не осталось — время и дожди смыли всё. Он ждал. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Склад молчал. Никто не вышел из тени, никто не окликнул его знакомым насмешливым голосом. Мори стоял неподвижно, лишь изредка поднося к губам сигарету. Огонек в темноте казался маяком, сигналом: я здесь, я жду.

🤩🤩🔤арисовка 🤩🤩🔤🔤🔤🔤🔤🔤 Ночь над Иокогамой висела влажная, липкая, пропитанная запахом бензина, морской соли и гниющих водорослей с каналов. С высоты офиса Портовой мафии город казался вывернутой наизнанку цепью нервных окончаний — пульсирующие вывески, свет фар, бесконечное движение муравьиных фигурок внизу. Мори Огай сидел за столом, подперев подбородок сплетенными пальцами, и смотрел в темноту за панорамным окном. На стекле отражалось его собственное лицо — бесстрастное, бледное, с глубокими тенями под глазами. Перед ним лежал телефон. Экран всё ещё светился непрочитанным сообщением, полученным сорок минут назад с неизвестного номера. Номер был новым, незасвеченным, но Мори узнал автора мгновенно — по ритму фразы, по тому, как дерзко и вместе с тем почти интимно она обрывалась на полуслове, словно приглашая в ловушку, которую даже не пытались замаскировать. «Я в городе. Сегодня. Встретимся в том месте, где ты впервые прострелил мне плечо. Полночь. Если хочешь трахнуть меня в последний раз — приходи ;)» Мори медленно, очень медленно провел большим пальцем по нижней губе, не отрывая взгляда от экрана. Где-то в глубине груди шевельнулось что-то старое, давно запертое в свинцовый ящик воли, — смесь азарта, предвкушения и глухой, ноющей боли, похожей на фантомный зуд в ампутированной конечности. Дазай. Осаму Дазай. Его творение. Его чудовище. Его несостоявшееся произведение искусства. Прошло почти два года с тех пор, как бывший исполнитель сорвал с себя черное пальто и шагнул в мир света — исчез, растворился, предал их всех с той же легкостью, с какой когда-то предавал врагов мафии. Мори помнил ту ночь в мельчайших деталях. Помнил запах пороха и крови Оды Сакуноске, ещё не успевшей остыть на бетонном полу. Помнил лицо Дазая, когда тот стоял над телом единственного друга, — лицо, лишенное всех масок разом, страшное в своей обнаженной, детской растерянности. Мори тогда подумал: вот оно. Настоящее. И это настоящее уходит от него навсегда. Он никогда не пытался его вернуть. Не потому, что не мог — ресурсов хватило бы, — а потому что понимал: насильно возвращенный Дазай бесполезен. Инструмент, который возненавидел руку мастера, рано или поздно обратится против неё. Мори отпустил его, как отпускают раненого дикого зверя в лес, — с холодным расчетом, с тайной надеждой, что зверь когда-нибудь вернется сам. Или сдохнет. Оба варианта его устраивали. И вот теперь — это сообщение. Мори откинулся в кресле, и кожаная обивка отозвалась тихим, почти змеиным шипением. Он прикрыл глаза, позволяя памяти услужливо подсунуть образы. То место, где он впервые прострелил Дазаю плечо. Заброшенный склад в портовом районе, четвертый причал, ржавый кран, похожий на скелет доисторической птицы. Дазаю тогда было пятнадцать. Он только что провалил задание — намеренно, как Мори понял позже, проверяя границы дозволенного, испытывая босса на прочность. Мори выстрелил без колебаний, без эмоций, почти отечески. Пуля прошла навылет, разорвала мышцы. Дазай даже не вскрикнул — только осел на колени в лужу мазута, зажимая рану ладонью, и посмотрел на Мори снизу вверх. В его темных глазах не было ни страха, ни обиды. Только странное, голодное любопытство. «Ещё», — сказал он тогда одними губами, и Мори почувствовал, как по позвоночнику пробежала ледяная игла чистого, почти сексуального восторга. Он нашел то, что искал. Абсолютный вакуум в человеческой оболочке, существо, которому нечего терять, которое ищет смерти с той же отчаянной жадностью, с какой другие ищут любви. Идеальный материал. С той ночи началась их долгая, извращенная, невыносимая связь. Мори лепил из него убийцу, стратега, демона-вундеркинда ещё с четырнадцати, но одновременно не мог отказать себе в удовольствии обладать им иначе. Это не было любовью, нет. Мори Огай давно разучился любить, если вообще когда-либо умел. Это было коллекционированием. Обладанием. Попыткой запереть в банку пустоту и наблюдать, как она пожирает саму себя. Дазай отдавался ему с той же отстраненной, почти клинической покорностью, с какой принимал пули и ножевые ранения.

Думал, он понял правила игры. Ошибся. — Ты убьёшь его? — спросил Дазай без особого интереса. Его голова покоилась на плече Чуи, и он ненавидел то, каким правильным это ощущалось. — Пока нет. Он полезен. Но я урежу его полномочия. И напомню, кто здесь Король. Чуя повернул голову и поцеловал Дазая в висок. Легко, почти невесомо. — Ты больше не будешь голодать. Ты больше не будешь страдать. Я лично прослежу за каждым твоим вздохом. За каждым приёмом пищи. За каждой секундой твоего сна. Ты — центр моей вселенной, Осаму. И я не позволю никому — даже тебе самому — причинить тебе вред. Дазай молчал. Он смотрел в темноту и чувствовал, как последние осколки его прежней личности осыпаются, словно песок сквозь пальцы. Чуя не просто похитил его тело. Он аннексировал его душу, его волю, его желания. И самое страшное — Осаму не был уверен, что хочет их возвращать. Кольцо на пальце мягко блеснуло в полумраке, отражая несуществующий свет. «Король и его узник». Только теперь Осаму не был уверен, кто из них двоих настоящий пленник. 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Соукоку

Я должен был проконтролировать. Я оставил приказы, но эти крысы решили, что могут проявить инициативу. Они думали, раз я задержался на три дня, то можно экономить на тебе. На моём сокровище. В его голосе была такая неподдельная мука, такое искреннее раскаяние, что Дазай, даже сквозь слабость и обезвоживание, ощутил укол совести. Чуя не пытал его. Не наказывал. Он наказывал других — за то, что те причинили Осаму дискомфорт. — Ты убил его, — прохрипел Дазай пересохшими губами. — Я убил бы сотню, — ответил Чуя просто, без пафоса, без угрозы. Констатация факта. — Я развязал бы войну против всего мира, если бы кто-то посмел отнять у меня тебя. Ты — единственное, что имеет значение. Он склонился к лицу Осаму и прижался губами к его лбу. Нежно. Благоговейно. В комнату вошли слуги с подносами, графинами, медикаментами. Они двигались бесшумно, опустив головы, боясь даже поднять глаза на Босса и его узника. Чуя лично взял стакан с водой, приподнял голову Дазая и поднёс к его губам. — Пей, — приказал он мягко. — Медленно. Маленькими глотками. Дазай подчинился. Вода текла по подбородку, капала на рубашку, но он не мог остановиться — жажда была сильнее достоинства. А Чуя смотрел на него с такой любовью, с такой всепоглощающей нежностью, что становилось страшно. — Ты волновался, — сказал Чуя, когда стакан опустел. — Я вижу по твоим глазам. Ты думал, что я умер? Дазай отвернулся. Слишком поздно. Слишком очевидно. Его красные, воспалённые от бессонницы глаза, его дрожащие руки, его первая реакция на звук открывающейся двери — всё это кричало громче слов. — Я думал, что сдохну здесь, — солгал он хрипло. — От жажды. Какая идиотская смерть. — Ты не умрёшь, — отрезал Чуя, и в его голосе прорезался металл. — Никогда. Я не позволю. Даже если ты сам захочешь — я вытащу тебя с того света. Ты дышишь, потому что я так решил. И ты будешь дышать вечно, Осаму. Он снова прижал его к себе — крепко, до хруста в рёбрах. Дазай не сопротивлялся. Он был слишком слаб. Или слишком сломлен. Или слишком… — Я не хочу, чтобы ты умирал, — выдохнул он, сам не понимая, зачем говорит это вслух. Чуя замер. Его руки, секунду назад сжимавшие Осаму с силой стальных тисков, ослабли. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза детектива. — Что ты сказал? — Я сказал, что не хочу, чтобы ты умирал, — повторил Дазай, глядя в потолок. Говорить это в глаза Чуе было слишком — слишком интимно, слишком обнажающе. — Ты — чудовище. Ты — мой тюремщик. Ты сломал меня, как игрушку, и собрал заново под себя. Но когда ты не пришёл… я понял, что эта комната без тебя — просто комната. А я… я ждал. Не еды. Не воды. Тебя, идиот. Повисла тишина. Такая глубокая, что Дазай слышал, как бьётся сердце Чуи — быстро, сбивчиво, словно пойманная птица. А затем Чуя рассмеялся. Это был не тот жуткий, безумный смех, которым он иногда реагировал на оскорбления. Это был смех облегчения. Счастья. Победы. — Ты мой, — прошептал он, склоняясь к самому уху Осаму. Его горячее дыхание обожгло кожу. — Ты наконец это понял. Не потому, что я тебя запер. Не потому, что мне пришлось. А потому, что ты сам так чувствуешь. Ты мой по своей воле. Дазай не ответил. Он закрыл глаза, позволяя этому голосу окутать себя, как кокон. Где-то в глубине его сознания ещё билась мысль о побеге. О мире, где его ждали Куникида, Ацуши, Агентство, река. Но эта мысль становилась всё тише, заслоняемая реальностью: тепло чужого тела, ритм чужого дыхания, запах крови и дорогого парфюма. Чуя создал вокруг него вселенную, и в этой вселенной был только один бог. И бог этот только что казнил человека за то, что Осаму остался без ужина. Это было ужасающе. Это было опьяняюще. Когда слуги удалились, а врач осмотрел Дазая и подтвердил, что обезвоживание лёгкое и постельный режим с хорошим питанием всё исправят, они остались вдвоём. Чуя лежал рядом, не снимая шубы, лишь отбросив её полы в стороны, и гладил Осаму по голове. Его пальцы перебирали тёмные пряди — медленно, ритмично, гипнотически. — Тот, кто это допустил, перешёл черту, — задумчиво произнёс Чуя, глядя в потолок. — Я дал ему слишком много свободы.

Он растянулся на кровати звездой, наслаждаясь отсутствием давящей гравитации, отсутствием чужого дыхания над ухом. «Наконец-то, — подумал он. — Может, его убили. Может, война кланов. Может, я свободен». К утру облегчение сменилось раздражением. Организм, привыкший к ужину ровно в семь, требовал пищи. Воды не было. Чуя всегда оставлял графин, но вчера, видимо, забыл. Дазай обследовал комнату — заперто. Разумеется. Он сел в углу, обхватив колени руками, и принялся анализировать. Где Чуя? Что случилось? Жив ли он? Эта последняя мысль заставила его замереть. Жив ли? А что, если нет? Что, если его убили враги, а он, Осаму, умрёт здесь от жажды и голода, погребённый в этой шёлковой гробнице? Ирония, достойная его коллекции: пережить столько попыток самоубийства, чтобы умереть от голода в плену, который он почти принял. Но не ирония вызвала холодок, пробежавший по спине. Холодок вызвала картинка, которую нарисовало подсознание: Чуя, лежащий в луже крови, с пробитой грудью, и его синие глаза, остекленевшие, смотрящие в потолок. Те самые глаза, которые каждую ночь смотрели на Дазая с голодным обожанием. Мёртвые. Нет. Он не хочет этого. Не может хотеть. Это просто стокгольмский синдром, инстинкт выживания, адаптация психики. Так говорил ему разум. Но где-то глубже, в той части души, которую Дазай привык считать выжженной пустыней, что-то сжалось в комок и заскулило, как брошенный щенок. На вторую ночь без Чуи он не спал. Сидел, вжавшись спиной в дверь, прислушиваясь к каждому шороху за ней. На третьи сутки, когда голод и жажда начали мутить рассудок, а губы потрескались от сухости, он поймал себя на мысли, которая испугала его больше всего: он скучал. Не по еде. Не по воде. Не по свободе. Он скучал по голосу Чуи. По тяжести его руки на затылке. По тому, как тот смотрит на него — словно на единственную звезду в безлунном небе. «Я схожу с ума, — констатировал Осаму с клиническим спокойствием. — И самое забавное, что я не хочу, чтобы это прекращалось». Дверь открылась на четвёртый день. Дазай, обессиленный, лежал на полу у порога, даже не в силах поднять голову. Он услышал шаги — не одни, несколько человек. Затем резкий, властный голос Чуи, искажённый яростью: — На колени. Оба. Звук падения. Двое мужчин, судя по шуму, рухнули на колени прямо в коридоре. Дазай не видел их, но слышал каждое слово. — Босс, мы… — начал один, но его перебили. — Я задал простой вопрос. — Голос Чуи был тих, почти ласков, и от этого по спине Дазая побежали мурашки. — Кто отвечал за доставку воды и провизии в моё отсутствие? — Заместитель сказал, что вы задерживаетесь и что мы должны перераспределить ресурсы на… Пауза. А затем — звук, который Осаму слишком хорошо знал: хруст костей. Даже не хруст — это было мягкое, влажное схлопывание, словно кто-то сжал в кулаке спелый фрукт. Гравитация. Чуя использовал гравитацию, чтобы раздавить что-то внутри тела провинившегося. Тот даже не закричал — видимо, умер мгновенно. — Заместитель, значит. — Голос Чуи оставался спокойным, почти скучающим. — Передайте заместителю, что он может распоряжаться ресурсами мафии. Но не моими. И уж точно не моим человеком. Второй подчинённый, судя по дрожащему голосу, едва сдерживал панику: — Мы поняли, Босс. Этого больше не повторится. — Не повторится. — В голосе Чуи не было угрозы, только ледяная констатация. — Потому что если я ещё раз вернусь и увижу, что Осаму голоден, что он хочет пить, что ему нездоровится — я зайду к каждому из вас домой. И превращу ваших детей в фарш у вас на глазах, прежде чем убить вас самих. Вы меня поняли? — Да, Босс. — Уберите это. — Судя по звуку, Чуя небрежно пнул труп. — И принесите воду. Лучшую еду. Врача. Сейчас же. Топот ног. Тишина. А затем — тихие, осторожные шаги в комнату. Дазай почувствовал, как сильные руки поднимают его с пола, прижимают к груди. Чуя пах кровью, но не своей — чужой. Пах дорогим парфюмом и холодным уличным воздухом. Его сердце билось быстро-быстро, и сквозь шёлк рубашки Осаму чувствовал, как напряжены мышцы. — Прости меня, — прошептал Чуя, укладывая его на кровать. — Прости, прости.

Чуя, огромный, грозный босс мафии, рыдал, как ребёнок, уткнувшись в его грудь и дрожа всем телом. Его прикосновения были лихорадочными. Он целовал разбитые костяшки пальцев Дазая, слизывал кровь с его виска, его трясло. — Прости, прости, прости, — захлёбывался он шёпотом. — Я думал, ты снова ушёл. Ты лежал так тихо… Я убил тебя, да? Скажи, что я тебя не убил. Скажи, что ты здесь. И в этот момент Осаму впервые ощутил укол того, что позже диагностирует как начало своего падения. Ему стало жаль. Не себя. А этого сломленного бога, который пытался собрать осколки разбитой любви, раня руки в кровь. Дазай понял: Чуя не просто жесток. Он — живая, кровоточащая рана в форме человека. Его жестокость — это крик о помощи, адресованный трупу. — Я здесь, Чуя, — тихо сказал Дазай, сам удивляясь мягкости своего тона. — Живой, видишь? Ты даже не смог меня нормально избить. Всё такой же слабак. Он добавил насмешку, чтобы сохранить лицо, но было поздно. Чуя поднял на него мокрые, красные глаза, и в них загорелось безумное обожание. Он дернул Дазая на себя, и их губы встретились. Это не был поцелуй в привычном смысле. Это была агрессивная, голодная попытка пожрать, вдохнуть, слиться в одну плоть. Чуя целовал так, будто вырывал согласие на жизнь из самой души детектива. Дазай проснулся в кольце его рук. Чуя спал, но даже во сне его хватка была мёртвой. Он обвивал Дазая руками и ногами, как осьминог, укрывая его собой от мира, который мог причинить вред. На безымянном пальце детектива блестело кольцо. Тяжёлое, платиновое, с гравировкой «Король и его узник» на внутренней стороне. — Когда-нибудь ты сам попросишь меня остаться, — прошептал Чуя, не открывая глаз, чувствуя, что Дазай проснулся. — Ты забудешь свой мир. Ты забудешь реку. Ты будешь видеть только меня. Дазай смотрел в потолок и чувствовал, как разрушаются его ментальные бастионы. Стены этой комнаты были не снаружи. Они росли внутри него. Чуя не похитил его свободу — он методично уничтожал саму потребность в ней. В мире, где существовала такая концентрированная, абсолютная, испепеляющая любовь, дышать можно было только ею одной. И это было самым страшным, что случалось с Осаму Дазаем. Ему понравилось. Вечер угасал, хотя в комнате без окон это можно было понять лишь по едва заметному изменению оттенка искусственного света — автоматика имитировала закат, погружая пространство в янтарный полумрак. Дазай лежал на кровати, рассеянно покручивая кольцо на пальце. Платина больше не холодила кожу — металл нагрелся, став частью тела, как и сам этот дом, как и сам Чуя. Прошло сорок три дня. Он знал это точно, потому что начал считать удары сердца Чуи, когда тот засыпал рядом. Шестьдесят два удара в минуту. Ровный, спокойный ритм хищника, уверенного в своей добыче. За эти дни он перепробовал всё. Яд? Медицинский шкаф пуст, а бритвенные принадлежности Чуя приносил только для себя, и то брился демонстративно медленно, не сводя с Дазая взгляда, словно приглашая попытаться выхватить лезвие. Тот попытался однажды — и закончилось это тем, что его запястья оказались прикованы к изголовью шёлковыми галстуками, а Чуя, сидя верхом на его бёдрах, целый час читал ему вслух скучнейший финансовый отчёт мафии, игнорируя все проклятия и мольбы. Унижение было настолько абсурдным, что Дазай впервые за долгое время рассмеялся искренне, до слёз. Чуя тогда остановился, склонил голову набок, как любопытный пёс, и улыбнулся так нежно, что у детектива перехватило горло. Второй побег. Дазай изучил каждую щель в паркете, каждый провод в стенах. Он понял: комната — не тюрьма в обычном смысле. Это был саркофаг, спроектированный лично Чуей с параноидальной дотошностью. Никакой электроники, кроме климат-контроля. Никаких коммуникаций. Даже книги, которые приносил Чуя, он забирал с собой, закончив чтение. Осаму оставался наедине со своими мыслями — а это, как он сам знал лучше всех, была худшая компания. Но третий этап стал переломным. Этап, который Дазай сам не заметил, как пересёк. Когда Чуя не пришёл. В первый вечер его отсутствия Осаму ощутил облегчение. Пьянящее, почти эйфорическое.

Операция была проведена безупречно. Группа захвата, лично отобранная Боссом, действовала без единого выстрела. Дазая взяли на мосту — том самом, где он обычно сидел по вечерам, свесив ноги к воде. Ирония была в том, что детектив почти не сопротивлялся. Он словно ждал этого. Или, возможно, ему было всё равно. Когда Чуя вошёл в комнату, где держали пленника, его сердце пропустило удар. Дазай сидел в кресле, расслабленный, с ленивой улыбкой на губах. Бинты, выглядывающие из-под воротника рубашки, отбрасывали тени на его шею. Он поднял глаза — те самые глаза, цвета тёмного янтаря — и усмехнулся. — Накахара-кун, — произнёс он тем же голосом, тем же тоном, с той же интонацией превосходства, что и его мёртвый двойник. — А я всё гадал, когда ты сломаешься. Твой предшественник был куда сдержаннее. Это было ошибкой. Упоминание «предшественника» — того, кого Чуя любил до саморазрушения, — сорвало последний предохранитель. Гравитация в комнате исказилась. Стенная панель за спиной Дазая пошла трещинами. Сам детектив побледнел, но не от страха — от внезапного давления на внутренние органы. Чуя пересёк комнату в три шага. Его рука сомкнулась на горле Дазая, не сжимая до конца, но давая понять, кто здесь хозяин. — Ты не он, — прошептал Чуя, наклоняясь к самому лицу пленника. Его синие глаза горели безумным, потусторонним огнём. — Ты просто жалкая копия. Дешёвая подделка. Но ты носишь его лицо, и ты говоришь его голосом. И ты будешь здесь ровно столько, сколько я захочу. Дазай не дрогнул. Он смотрел на Чую с каким-то странным выражением — не страх, не ненависть, а скорее клинический интерес психиатра, наблюдающего за пациентом в остром психозе. — Тебе некуда бежать, Осаму, — прошептал Чуя, склоняясь к его лицу. — Я — воздух в этой комнате. Я — стены. Я — единственное живое существо, которое ты теперь будешь видеть месяцами. Прими это. Это любовь. Дазай стиснул зубы. Это было унизительно. Его тело, лишённое возможности двигаться (Чуя предусмотрительно вколол ему сильное седативное — достаточно, чтобы мышцы стали ватными, но недостаточно, чтобы лишить сознания), полностью зависело от милости этого монстра. Но хуже всего был взгляд Чуи. Он смотрел не на Дазая. Он смотрел сквозь него, на фантом мёртвого босса, выискивая сходства и различия. — Похож, — вдруг пробормотал Чуя, зарывшись носом в волосы детектива и шумно вдохнув. — Пахнешь иначе. Тот пах смертью всегда. А ты пахнешь… речной водой и дешёвым кофе из Агентства. Смешно. Он вдруг отстранился, и тяжесть исчезла так же внезапно, как появилась. Чуя прошёлся к столу, налил воды в хрустальный стакан, и его спина, обтянутая шёлком, выражала спокойствие. Это было самое жуткое зрелище. Чуя Накахара, чья натура — это вечный крик и взрыв, здесь был нем и терпелив. — Ты будешь спрашивать меня о моём Дазае, — сказал Чуя, стоя спиной. — Я тебе запрещаю. Если ты спросишь — я сломаю тебе пальцы. Левой руки. Чтобы ты не мог писать свои дурацкие предсмертные записки. Осаму понимал, что это не угроза. Это предсказание погоды. Заявление о факте. Шли дни. Или недели? В комнате без окон время превратилось в вязкую патоку. Чую словно подменили. Он приходил каждый вечер, принося с собой ужин — изысканные блюда, которые он заставлял Дазая есть, иногда почти насильно, если тот объявлял голодовку. Он садился рядом и читал вслух. Это было нелепо: Босс Портовой мафии, чей голос способен подчинять армии, монотонно зачитывал абзацы из «Страданий юного Вертера». Дазай пробовал разные тактики. Молчание. Чуя воспринимал его как интимный разговор душ. «Молчи, — говорил он, поглаживая его по голове, как кота. — Мне нравится, как ты молчишь. Тот, мёртвый, никогда не затыкался». Язвительность. Самое болезненное оскорбление, которое Дазай мог придумать, осеклось на середине фразы, когда Чуя внезапно, без замаха, ударил его по лицу наотмашь. Не гравитацией, а просто рукой. Тяжело, как кувалдой. Дазай отключился, по щеке текла кровь, ломая капилляры под бинтами. Очнулся он от того, что его лицо было мокрым от чужих слёз, а тело сжимали в стальных объятиях.

🌸🌸🌸🔤арисовка 🌟 🌸🌸🌸🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🌸🌸🌸 Весь город знал: с новым Боссом Портовой мафии шутки плохи. Старый Босс, Осаму Дазай, был дьяволом в человеческой коже — он плёл интриги на десятилетия вперёд, смеялся, когда другие плакали, и ушёл из жизни так жестоко и элегантно, что шрамы остались у всех, кто его знал. Но новый Босс… Новый Босс оказался чем-то иным. Чуя Накахара не был стратегом. Он был стихией. Тайфуном, который ворвался в вакуум власти и заполнил его собой — чистой, незамутнённой, абсолютной силой. И если старый Босс мучил своих врагов психологически, растягивая агонию на годы, то новый просто перемалывал их в порошок. Быстро. Безжалостно. За первые три месяца его правления количество «несчастных случаев» среди конкурентов выросло на триста процентов. Никто не смел перечить. Почти никто. Почти — потому что оставался один человек. Не враг. Не конкурент. Хуже. Фантом. В Вооружённом детективном агентстве работал человек, как две капли воды похожий на мёртвого Босса. Тот же рост, те же черты лица, та же манера щуриться на солнце и та же раздражающая ухмылка, от которой у Чуи сводило зубы ещё в прошлой жизни. Разница была в деталях: этот Дазай носил бежевый плащ, а не чёрное пальто, пах речной водой и дешёвым кофе, а не дорогим виски и смертью, и — самое главное — он был живым. Мучительно, невыносимо живым. Чуя боролся с собой. Он гнал наваждение, убеждая себя, что это просто совпадение, игра генов, насмешка судьбы. Он приказывал своим людям избегать Агентства, не провоцировать войну, не трогать этого человека. Но сны были сильнее приказов. Каждую ночь ему снился Дазай. Его Дазай. Тот, кто нашёл его в трущобах, кто дал ему цель, кто предал его и ушёл из жизни, оставив одного на вершине власти. Каждую ночь Чуя просыпался в холодном поту, с именем на губах и пустотой в груди. А потом он видел двойника — в новостях, в отчётах, в случайных кадрах городских камер. Живого. Дышащего. Ходящего по его городу. Это длилось год. Ровно год Чуя сходил с ума, глядя, как этот человек существует отдельно от него. А потом что-то сломалось. Возможно, терпение. Возможно, рассудок. Возможно, гравитация его одержимости стала настолько сильной, что исказила саму реальность.

Так это кайф. Я б сквозь охрану мафии к Мори проходила, да💅

Запах бергамота всё еще витал вокруг него, смешиваясь с вечерним воздухом и обещанием следующего свидания. 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Тачигин

Мичизу лихорадочно искал тему для разговора. О работе? Нет, о работе нельзя. О погоде? Слишком банально. — Рюноскэ знает? — спросила Гин прежде, чем он успел что-то придумать. Её пальцы рассеянно поглаживали край льняной салфетки. Мичизу чуть не подавился воздухом. — Эм, нет. Я не докладывал. А ты? Гин покачала головой. — Брат… он бы начал угрожать тебе. Даже если бы на самом деле не собирался ничего делать. Это его способ проявлять заботу. — Да, я знаком с этой манерой, — усмехнулся Мичизу — Значит, это… — Тайное? — уголок губ Гин дернулся вверх. Это не было полноценной улыбкой, скорее намек на нее. — Немного. Принесли чай. Аромат бергамота смешался с цветочной сладостью жасмина. Мичизу взял чайник и аккуратно налил Гин чашку. — Осторожно, горячо. — Ты повторяешься, Тачихара, — произнесла она, принимая чашку. Её пальцы случайно скользнули по его пальцам. Гин тут же отдернула руку, но чай не пролился — сработала профессиональная реакция. — Прости. — Это ты прости, я неуклюжий, — выпалил Мичизу. Они уставились друг на друга. А потом Мичизу тихо рассмеялся. Смех был нервным, сдавленным, но искренним. Гин смотрела на него, широко раскрыв глаза, а затем тоже тихо, почти беззвучно, хмыкнула. — Мы два идиота, — сказала она. — Два идиота на свидании, — подтвердил он. Слово «свидание» повисло в воздухе, делая всё реальным. Гин отпила глоток чая. Её лицо на мгновение смягчилось. — Вкусно. Бергамот… цитрус? — Да. Эрл Грей. Один мой старый знакомый говорил, что он помогает снять напряжение, — Мичизу взял моти и положил на тарелку перед ней. — Я подумал, после всего, чем мы занимаемся, нам это не помешает. Гин взяла моти палочками, откусила кусочек и задумчиво прожевала. — Мне нравится. — Что именно? Чай или моти? — Это, — она обвела взглядом столик, его лицо, окно с видом на пруд. — Просто… быть здесь. Без необходимости прятаться или сражаться. Я не привыкла к такому. Мичизу почувствовал, как сердце пропустило удар. Ему захотелось взять ее за руку — по-настоящему, не мизинцами. Он пододвинул свою ладонь ближе к центру стола, оставляя решение за ней. Гин заметила этот жест. Она допила чай, поставила чашку, будто собираясь с силами. А затем медленно, очень медленно накрыла его ладонь своей. — У тебя руки холодные, — сказала она. — У тебя тоже, — ответил он. — Может, заказать еще чайник? Чтобы согреться? — Давай, — кивнула Гин. — Я еще не хочу уходить. Они заказали чайник улуна. Разговор потек плавнее. Гин рассказала, как в детстве они с Рюноскэ случайно разбили чайный сервиз у приемных родителей, и с тех пор она боялась пить из дорогой посуды. Мичизу вспомнил, как в армии ему выдали железную кружку, и он был рад этому, потому что всё фарфоровое в его руках ломалось. Они говорили о мелочах. Не о миссиях, не о смертях. О любимых временах года, о том, что Гин, оказывается, любит запах скошенной травы, а Мичизу боится грозы, хотя никогда в этом не признается. Когда они вышли из чайного домика, небо уже начало окрашиваться в шафрановый и лавандовый. Парк опустел, только редкие прохожие спешили к выходу. Они стояли на том же месте, где встретились. — Я провожу тебя, — сказал Мичизу. — До метро, — согласилась Гин. — Только до метро. Дальше я сама. — Договорились. Они дошли до станции в молчании, но теперь это молчание было теплым. Их пальцы снова сплелись — на этот раз полностью, по-взрослому. У входа в метро Гин остановилась. Она подняла на него глаза, и впервые за вечер Мичизу увидел, как она улыбается по-настоящему — легко, почти незаметно, но очень светло. — Спасибо, Мичизу. Это было хорошо. Она назвала его по имени. От неожиданности он застыл, но тут же взял себя в руки и улыбнулся в ответ. — Продолжим в следующий раз? У меня есть список чайных. — Список? — Гин удивленно моргнула. — Ты готовился. — Разумеется. Я всегда готовлюсь к важным операциям. Гин покачала головой, но улыбка не исчезла. — Ты безнадежен. Хорошо, я согласна. Напиши мне. Она ушла, растворившись в потоке пассажиров метро, а Мичизу остался стоять наверху, глядя ей вслед.

🌟🌟🌟 🌟🌟🌟🌟🔤арисовка 🌟🌟🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🌟🌟🌟🌟 Мичизу ненавидел опаздывать. Это было заложено в него годами военной муштры, а затем — годами службы на Портовую мафию, где опоздание порой стоило не выговора, а пули. Поэтому он стоял у входа в парк Мотомати ровно в четырнадцать пятьдесят семь, за три минуты до назначенного времени. Погода стояла на удивление мягкая для этого времени года. Солнечный свет дробился в листве платанов, рисуя на асфальте трепещущую мозаику. Мичизу поправил ворот легкого серого пальто — никакой униформы, только простые черные брюки и водолазка. Он даже снял свою привычную красную повязку и теперь чувствовал себя немного голым без этой детали. Он достал телефон. Пятнадцать ноль-ноль. — Тачихара. Голос раздался неожиданно близко. Мичизу внутренне вздрогнул — военная выправка позволила скрыть это движение. Он обернулся и на мгновение забыл, как дышать. Гин Акутагава стояла в двух шагах от него, и она была… совсем другой. Без своей черной маски, закрывающей половину лица, без рабочего плаща. На ней было платье цвета индиго — простое, до колен, с длинным рукавом — и легкий бежевый тренчкот. Волосы, обычно заплетенные или убранные в строгий пучок, мягкими серебристыми волнами спускались на плечи. Она держала в руках маленькую черную сумочку, явно не зная, куда ее деть. — Гин, — выдохнул он, и голос предательски дрогнул. — Ты… вовремя. — Ты тоже, — отозвалась она. Её карие глаза смотрели на него без привычной суровой отстраненности. В них читалось что-то совсем иное: робость, смешанная с любопытством. Мичизу вдруг осознал, что стоит столбом уже почти десять секунд, просто глядя на нее. Краска начала заливать его щеки. — Ты без маски, — ляпнул он и тут же пожалел об этом. — То есть! Я хотел сказать… Ты прекрасно выглядишь. Очень. Гин моргнула. Кончики ее ушей едва заметно порозовели. — Спасибо. Ты тоже… без повязки. Повисла неловкая пауза. Воробьи в кронах платанов обсуждали что-то крайне важное, заполняя тишину. — Ну, — Мичизу кашлянул в кулак. — Я подумал, мы могли бы прогуляться к чайному домику в конце парка. Я бывал там раньше. Если ты не против чая. Или, может, кофе? Или… — Чай, — перебила его Гин, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Я люблю чай. Они двинулись по аллее. Мичизу шел слева, автоматически прикрывая ее со стороны дороги — старая военная привычка. Идти рядом было странно. Не как на заданиях, где они двигались слаженным боевым механизмом, предугадывая действия друг друга без слов. Сейчас между ними образовалась дистанция длиной в локоть, и этот локоть был наполнен незнакомой, наэлектризованной неопределенностью. Их пальцы почти соприкоснулись, когда они обходили велосипедиста. «Почти» — ключевое слово. Мичизу замер на секунду, собираясь с духом, и чуть сместил руку. Гин заметила это движение. Она покосилась на него, потом на свои собственные пальцы. Мгновение поколебавшись, она едва заметно качнула кистью, и их мизинцы соприкоснулись. Никто не посмотрел друг на друга. Они просто продолжили идти, сцепившись мизинцами, как школьники. У Мичизу вспотели ладони. Он надеялся, что Гин этого не чувствует. — Осторожно, ступенька, — сказал он, когда они подошли к деревянному крыльцу чайного домика. — Я вижу, — тихо ответила Гин. — Да, конечно. Просто… предупредил. Чайный домик «Умэною» был старым и уютным. Внутри пахло сухими травами и сладкой бобовой пастой. Они сели за столик у окна, выходящего на маленький пруд с каменным фонарем. Гин села, положив сумочку на колени, и сразу начала разглядывать интерьер, чтобы не смотреть на него в упор. Мичизу взял меню. — Здесь хороший жасминовый, — сказал он. — Но еще есть с лемонграссом. И улун с молоком, хотя это на любителя. Что ты предпочитаешь? — На твой выбор, — Гин наконец подняла глаза. — Я доверяю тебе. От этой простой фразы у Мичизу внутри всё перевернулось. Он заказал два чайника: жасминовый зеленый и черный с бергамотом. И несколько сладостей — моти с клубникой и дораяки. Официантка ушла, и они снова остались вдвоем. Тишина больше не была гнетущей, но всё еще хранила оттенок первой неловкости.

🥹.

Я не могу не выложить это сюда.. Посмотрите какой канон нарисовал мой сыночек🥰 (Это я и Мори, лол)

☺️Вот и итоги набора на ивент! 🔤исатели: 1. @chebrelOyess 2. @Oda_Sketches 3. @glaza_a_vnutre_colnze 4. @getto_1666_ebashit 5. @unlini 6. @chthoniancorner 7. @c_coeure 8. @araithinks 9. @Vcosp_fedialsmind 10. @akage_another5158 11. @yarik_fyovan 12. @w3w3w3lt 13. @sanctissimuss 14. @overlaynu 15. @jaykowai 16. @stihi_kayf 17. @bsdVibien 🔤удожники: 1. @ffanfikiskk 2. @ealublubcd 3. @behemothshome 4. @alttety 5. @ChurchGogolhouse 6. @MilkyWayartik 7. @iinsomn1ie 8. @lensikkises 9. @krysavchashke 10. @r0uta 🔤уэты: 1. @Corner_kocya и @tachisanyholic 2. @Comfort_Shintian и @dia_fantasy_10 Скоро отправлю всем участникам ссылки на группу ивента🤱 Если вдруг вам не отправила — напишите

Итоги мая, йоу:

1. Ты в отношениях? – Ес. 2. Хочешь отношений? – Уже в них, ало. 3. Тебе нравится кто-то? – Даа. 4. Нравишься кому-то? – Да. 5. Ты лучшая или худшая версия себя? – Наверное лучшая..? 6. На сколько процентов счастлив? – 50-60% 7. Хочешь изменить что-то в себе? – Даа, тело. 8. Пьешь/куришь? – Втф, нет. 9. Есть близкие друзья? – Дадад 10. Внешность – 6/10 11. Характер – 5/10 12. Агрессия – 8/10 13. Желание общаться с людьми – 6/10 14. Хочешь что-то/кого-то вернуть? – Не 15. Желание умереть – 4/10 16. Учеба – Первые в жизни тройки в четверти) 17. Усталость – 6/10 18. Ревность – 4/10 19. Моральное состояние – 5/10 20. Физическое состояние – 4/10 21. Желание вести канал – 8/10

Май кайфовый, выживаю как могу)

🥹 🥹🔤тоги для @Spichka_So 🥹🥹🔤пичка, вы такая шутка: 🥹Штирлиц стрелял вслепую. Слепая умерла. 🥹

🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍 – Здравствуйте-здравствуйте!! На связи РинниNn.🤍 Сегодня, таким чудесным, прекрасным днём я предлагаю вам сыграть в замечательное интервью. ::В чём суть?🤍

Я задам вам пять вопросов (у каждого они будут свои, но, возможно, некоторые совпадут), получу ваши ответы и постараюсь красивенько это всё оформить🤍

::с вас:

🅰️подписка на организатора 🅰️репост в канал/трём друзьям (скрин) 🅰️отметка в комментариях (ссылка/юзер на канал если есть; лс/бот/анонка, куда я буду задавать вопросы; нежелательные/неприятные темы; если в вашем канале/аккаунте нет аватарки, то любую фотографию для оформления)

давайте хотя бы пять человек, океда 🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍